Tags: антиинтеллектуальное

Вот здоровый взгляд на предмет

Еще интересное висит на Опенспейсе интервью с Михаилом Идовым
http://www.openspace.ru/literature/events/details/14479

"Недавно у меня на сайте «Сноба» была на эту тему дискуссия с Александром Гарросом, и мы оба пришли к выводу, что (я сейчас вольно цитирую Гарроса) любой русский писатель, поднявшийся над уровнем плинтуса, тут же автоматически начинает задумываться о своем месте в русской литературе и в русской жизни и что он может такого сказать, что было бы применимо ко всему поступательному движению российской культуры. Это, наверное, невероятная обуза. Я никогда этого не чувствовал, не хочу этого чувствовать и страшно благодарен тому факту, что надо мной это не висит. Ну нет такого в американской литературе! Когда ты пишешь свой первый роман, он ни в коем случае никем — ни тобой, ни критиками — не рассматривается с точки зрения «что это означает вообще в контексте того, куда движется Америка и американская литература». И это на самом деле очень освобождающий момент, потому что я никогда и ни в коем случае не хочу об этом думать. Потому что инерция русской литературы — она-то, как мне кажется (черт, я все-таки вышел на обобщения о русской культуре!), ее и парализует. Невозможно снять фильм, чтобы он не рассматривался под этим углом — «куда движется русский кинематограф». Невозможно написать более или менее серьезную книгу, чтобы о ней не сказали: «Вот наконец у нас появился...» или, наоборот: «Нет, все-таки далеко нам до...». Это очень нездоровое отношение, и самим писателям от него должно быть, мне кажется, так плохо и так тяжело!".

...........
— А как же книжка, которую пишет сам Марк? (это герой романа Идова - Н.О)

— Да, но он пишет полную чушь. К концу книги он наконец откидывает все свои претензии. И в этом его освобождение — как раз в том, что он начинает писать какую-то антилитературную хрень, по сравнению с которой Акунин выглядит как Джеймс Джойс. То есть я с помощью этого приемчика предлагаю здоровый вариант — особенно не задумываться о судьбе первого романа.

- Но тот факт, что книга героя оказывается полной чушью, становится для читателя сюрпризом. Он же не собирался писать ее на самом деле — просто притворялся, чтобы оправдать свой образ жизни?

— Марк просто один из тех людей, которые все происходящее с ними каждый день рассматривают в терминах высокой драмы. В нем в принципе процентов сорок меня — это все мои худшие тенденции. И вот именно эта непрерывная чертова рефлексия, этот взгляд на себя со стороны, постоянное представление о том, что ты главный герой в фильме о себе, — это одна из самых раздражающих меня собственных черт. Для меня спасение Марка состоит в том, что он через провал своего кафе наконец излечивается немножко от рефлексии. Я не знаю, насколько это видно в русском переводе, но в оригинале первая глава написана очень мудреным слогом, а чем дальше — тем проще он становится. К пятой, последней главе Марк разговаривает довольно нормальными, средней длины предложениями. Это может быть менее заметно на русском, по той простой причине, что в русском слова все длинные. А по-английски люди, продравшиеся через первую главу, обнаружат, что дальше становится легче и легче, и в конце герой не то чтобы глупеет — но он становится проще. Мне это кажется хорошим моментом. То есть «Кофемолку» можно рассматривать как антиинтеллектуальное произведение".

Я тоже доперла до той мысли, что надо показать путь вниз, к упрощению - из мира интеллектуальных фантазий, построений, комплексов, от нежизни - к реальности. И к компромиссу. Но я ж не на английском писала. На русском такое нельзя.
Сегодня говорили с подругой - "А как же про звезды? А кто такой человек?" (это мы про другое, но просто к слову пришлось). "Да бог с ними, со звездами, если человек-то несчастен", - отвечаю.

Рефлексия сама по себе лишена смысла. Жестяное трение одной тяжелой мысли о другую. Важно движение к счастью. А, значит, в сторону живых людей, подальше от холодного мира жестокой рассудочности. Другое дело, что самому из этого чертового леса мыслей иногда не выйти. Надо, чтобы кто-то показал дорогу к цветущей поляне.